Вячеслав Вето
практикующий психолог

Маме

Я думаю, мне невероятно повезло, потому что у меня в моей жизни было две мамы.

Одна из них, прежняя, с которой мне было когда-то невероятно одиноко в детстве, умерла ровно 14 января 2004 года где-то между 10 и 11 часами утра. И тогда же, в ту же самую секунду, появилась другая, новая мама, которая жива до сих пор, и с которой время от времени мне тоже бывает, конечно, не сахар, но которая никогда-никогда больше не обижается, и с которой всегда можно поговорить…


На следующее утро после окончания третьей химии, а именно 12 января, я чуть было не сдох в одиночестве на своей съемной квартире где-то на окраине Москвы. Утром я очнулся и вдруг понял, что от истощения и токсикации я не в силах ни то что просто встать и дойти до кухни и налить себе воды из под крана, но даже вряд ли смогу доползти до телефона, который я вчера, кое-как вернувшись из онкоцентра, опрометчиво оставил на столе в противоположном углу моей пустой, словно пустыня, комнаты, в которой помимо стола был еще замечательный икеевский матрац на полу, заменявший мне постель, и на котором я и очнулся в то самое утро, а также (моя гордость и отрада) огромный телевизор с домашним кинотеатром, который я первым делом купил себе на первые же деньги, как только съехал от жены.

Я не ожидал, что все будет так плохо, ведь еще вторая химия закончилась практически и вовсе без последствий, и уже на второй день после ее окончания я был как живчик и сразу поехал кататься на сноуборде в Сорочаны.
Было ранее утро, но на сколько ранее, я точно не знал, так как часов кроме как в телефоне у меня не было. За окном была темень, и по Пятницкому шоссе, куда выходили окна моей маленькой однокомнатной квартирки, изредка проезжали грузовики, отчего хлипкие окна слегка тряслись, наполняя комнату еле слышным вибрированием, к которому я с трудом привыкал почти весь первый месяц, и в итоге перестал-таки обращать на него какое-либо внимание. Я решил прямо сейчас не рыпаться что-либо делать, а подождать, авось еще чуток оклимаюсь через какое-то время.

Надо было делать ноги, это было уже как дважды два. Даже если я и встану часика через два, и у меня хватит сил заварить себе сладкого чаю в термосе на весь день, это поможет, но не спасет, потому что помимо чая нужно еще что-то кушать, а сил что-либо себе приготовить уже точно нет. Одним словом, вопрос был не в том, валить или нет, а в том, КУДА валить. Вариантов, собственно, было только два: к сестре или к родителям.

Я в то время уже очень хорошо научился вообще не думать над такими вопросами, ничего нафиг не взвешивать, никаких тебе идиотских плюсов и минусов, а просто заглянуть в себя и почувствовать, чего же мне на самом деле хочется.
У сестры я прожил где-то с недельку прошлой осенью, пока не нашел себе квартиру. Что же касается родителей, то я у них не ночевал уже лет десять, с тех пор как по чистой случайности снял себе комнату в коммуналке на Старом Арбате, с тараканами и одним туалетом на 10 квартир, и зажил своей собственной наисчастливейшей жизнью. И я невольно улыбнулся, вспоминая то время.
Моими соседями по квартире были уличные музыканты, которые каждый вечер давали свои изумительные концерты рядом с третьим по счету домом справа, если идти от Праги: сначала вы проходите ресторан, потом была кулинария с чудными салатиками, потом какой-то банк, а потом уже обшарпанненький фасад нашего трехэтажного дома, который стоял стык-в-стык с двумя такими же доходягами, как и он сам. Каждый вечер они вытаскивали через окна свою нехитрую аппаратуру, колонки, провода, гитары и, слегка освещаемые редкими фонарями и окнами ресторана напротив, начинали петь, каждый раз собирая вокруг себя просто нереальные толпы зевак, среди которых когда-то был и я сам. Я вспомнил их домашние концерты, свою молодую, буквально только что после института, холостяцкую жизнь, когда, о чудо, есть своя собственная комната и нет никакой необходимости никого ни о чем и ни о ком предупреждать, я вспомнил первые месяцы после свадьбы, которые мы там прожили, пока не переехали куда-то еще…

И тут вдруг мои мысли прервались на полуслове, и я понял, что уже довольно давно хочу в туалет, и как раз наступил тот самый момент, когда терпеть уже просто нет никаких сил. Вот засада, подумал я, и сразу же напрочь забыл и думать и о радостях холостяцкой жизни и вообще обо всем на свете, опасаясь, как бы мне не пришлось сходить под себя.
Матрац не кровать, слава богу, и поэтому, чтобы спуститься на пол, мне пришлось потихоньку перекатится со спины на живот, а затем, уже скатываясь на пол, опять на спину, и уже на полу снова привести себя в животное положение. Я лежал ногами к окну (слава богу, не к выходу), и поэтому мне уже не нужно было еще и крутить себя по или против часовой стрелки, чтобы уже оказаться на финишной прямой и поползти к заветному телефону на столе. И я потихоньку пополз, опасаясь уже не того, что я не доползу, я уже знал, что доползу, но того, что я прямо вот сейчас описаюсь нафиг по себя, и мне придется ползти в сырости. И все-таки, несмотря на такую влажную перспективу, я решил сначала заползти за телефоном, и уже потом протереть своим пузом давно уже мною не мытый пол в коридоре, а там уже и до туалета будет не далеко…

Описался я уже в коридоре, проползая мимо своих ботинок, вокруг которых белым и шершавым пятном высохла соль. Торопиться мне уже было некуда, поэтому я перевернулся на спину, подтянул правой рукой себе ботинок под голову и посмотрел на телефон, который, слава богу, оказался заряженным на одну последнюю полосочку.
Я не знаю, почему я принял это решения, я просто подумал об отце и понял, что хочу позвонить именно ему. Он всегда так горько плакал, когда я пел под гитару, тщетно стараясь скрыть свои слезы, что я подумал, что он уж точно не откажет мне в помощи. Когда он снял трубку, я ему сказал, пап, выручай.

Через пару часов он приехал, помог мне переодеться и перебраться в машину. А еще через час они оба, отец с мамой, порхали надо мной как над упавшим из гнезда птенцом, подтыкая под меня одеяло, заваривая чаек и спрашивая, что мне купить на ужин из вкусненького: клубнички или печеньки, а может и то и другое? И называли меня не иначе как Славик и Славичек, и один даже раз кто-то из них сказал мне “заинька”.

Я сразу сообразил, что мне подфартило и можно в кои-то веки как следует покапризничать.
После пяти дней химии вас потом еще пару дней так тошнит, что это довольно сложно заранее понять, что же ты хочешь поесть. Это всегда можно было распознать только в последний момент, когда еда уже перед твоими глазами, ты чувствует ее запах, и если тебя в этот момент не стошнит, значит это как раз, то что нужно. Поэтому я, уже не стесняясь ничуть, и не зная заранее, смогу я это есть или нет, просил маму ее приготовить ее замечательные блинчики со сгущеночкой, и когда она мне их приносила, я говорил ей, что нет, мамань, не могу, извини, приготовь мне лучше твои чудные сырнички со сметанкой. И не смотря на все эти мои чудачества и капризы, она не роптала ничуть и всегда такая радостная убегала обратно на кухню готовить что-нибудь еще, лишь бы мне угодить.

В этом раю я прожил два дня, 12-е и 13-е января, весь укутанный с ног до головы заботой и вниманием родителей, которые за эти дни даже успели пару раз приобняться при мне, а вечером обязательно заходили меня поцеловать и пожелать спокойной ночи.
ЭТОГО НИКОГДА РАНЬШЕ НЕ БЫЛО. Даже близко не лежало.
14-го я проснулся и понял, что, слава богу, я выкарабкался, и что хватит уже валятся, Слава, пора жить дальше.
Отец уже давно ушел на работу, а мама, судя по звукам на кухне, мыла посуду, и я, улыбаясь, оделся, открыл штору, с минуту полюбовался таким родным и изученным мною в детстве до последней черточки пейзажем, и, пребывая в сладком заблуждении, что я все еще в раю, я пошел на кухню.

Войдя на кухню, я по каким-то едва уловимым признакам, словно хорошая гончая, которая за километр чует носом добычу, вдруг понял, что рай уже почему-то закончился.
Вам, верно, знакомо это странное чувство, когда, кажется, что, вроде бы, все вокруг осталось как прежде, как оно и было еще только вчера, и что вы такой же и мама такая же и даже посуда, которую она сейчас моет - все точно такое же, и все-таки, все уже изменилось и стало совсем другим.
Вы еще не понимаете, что именно изменилось и как, но вы уже чувствуете тревогу и невольно оглядываетесь по сторонам в поисках этого чего-то.

Когда я вошел, она даже не обернулась, она продолжала мыть посуду, как будто меня нет, и лишь едва заметное неловкое движение ее рук в тот момент, когда я зашел, говорило мне о том, что она знает, что я тут.
Мам, здравствуй, доброе утро! - сказал я, еще надеясь на то, что все это мне только кажется, и что я просто чего-то не понимаю, и что сейчас она обернется ко мне улыбающаяся, как это было последние два дня, и все будет снова хорошо и эта дурацкая тревога уйдет.
Что? - сказала она мне сухо.
Она даже не обернулась. Она даже не посмотрела на меня. Словно меня нет. Она даже ни капельки не пошевелилась в мою сторону.

И улыбка, словно недолгий московский загар, сошла с моего лица.

И как уже тысячу раз в моем детстве, я вдруг захотел изо всех своих сил заорать на нее, и в тоже самое время мне вдруг отчаянно захотелось прямо сейчас, вот прямо здесь, на этой самой кухне, выкинуться вот в это самое окно, столь знакомое с детства, чтобы уже через 11 этажей перестать наконец мучиться от этой жгучей вины и гнева, за которым шла еще большая вина за этот мой гнев.
И я вдруг почему-то вспомнил пионерский лагерь, куда она ездила вожатой и брала нас с сестрой к себе в отряд и запрещала звать ее мамой, и мы звали ее как и все - Соней. И я вспомнил один замечательный солнечный день, когда я проснулся после тихого часа и вдруг увидел ее, она была в нашей палате, и спросонья и еще толком не сообразив, где я нахожусь, я радостно сказал ей: “Мам, здравствуй!”, на что она посмотрела на меня так, словно она видит меня первый раз в жизни, и сказала: “Какая я тебе еще мама!”, и усмехнувшись так, чтобы все слышали, отвернулась от меня и пошла дальше по своим делам.
И еще я почему-то вспомнил одного паренька в онкоцентре, которого я видел еще осенью, и у которого изначально был точно такой же диагноз, что и у меня. Он прошел все те же четыре курса химии, которые еще предстояло пройти мне, те же две операции, но в итоге он все равно умер. Я встречал его два или три раза, и каждый раз он приезжал туда вместе с мамой, с которой он постоянно ругался, словно она была для него той единственной причиной, почему он болел.
И я вдруг понял, что все это не то, и эти 11 этажей и этот истошный крик, я понял, что все это совсем-совсем не то, что мне было нужно, и что если я сейчас заору на нее, это будет еще один шаг к моей смерти, и что мне позарез нужно сделать какой-то совсем другой шаг, в какую-то совсем другую сторону, чтобы у меня появился хотя бы шанс.
И я вдруг почувствовал какую-то странную свободу, словно мне и вовсе уже не нужно на нее злиться, потому что я могу просто уйти.

И я сказал ей: Знаешь, мам, мне сейчас очень-очень больно от того, что ты делаешь. Я не знаю, зачем ты это делаешь и почему. Если ты хочешь и дальше так себя со мной вести, пожалуйста, я ничего не могу с этим поделать, но только ты знай, что в этом случае ты меня будешь видеть, только если я буду умирать, потому что умирать тут у вас, как оказалось, очень комфортно, а вот жить я буду где-нибудь в другом месте и к вам ни ногой.

Я постоял молча еще секунд десять, глядя на то, как она из последних сил старается сделать равнодушное лицо и продолжает мыть посуду, улыбнулся, вышел в коридор, не спеша оделся, открыл дверь и пошел к лифту.
Но не успел я пройти и двух-трех шагов, как она выскочила из квартиры и закричала мне: “Славик, вернись, прошу тебя, прости, только вернись, не уходи так, пожалуйста! Я прошу тебя, не уходи так, я очень тебя прошу, прости меня!”, и бросилась передо мной на колени и обхватила мои ноги, не давая мне сделать больше ни шагу.

И как раз в этот самый момент умерла та самая прежняя мама, которая мучила меня все детство своими обидами и молчанием, и с которой мне было так одиноко. И родилась новая, которая больше никогда в жизни не встречала меня вполоборота.
И вот я думаю, может быть та, прежняя, умерла именно для того, чтобы я остался жить?