Вячеслав Вето
практикующий психолог

Это не так

Я второй день грущу.
И если бы не куча дел, и у меня была бы хоть одна минутка свободного времени, чтобы как следует обдумать эту мою странную грусть, я бы, наверное, первым делом (еще до всякого обдумывания) просто взял бы да и расплакался. Прям представляю себе, как я останавливаю машину на обочине, головой утыкаюсь в колени жены и рыдаю, а она меня просто гладит по голове и приговаривает, хороший мой мальчик, уставший такой…
И больше ничего. И так хорошо сразу становится. Может быть я просто давно уже не плакал навзрыд, и уже пора? Может быть это просто осень?

Странно, но мне почему-то очень сложно начать рассказывать вам, от чего это я вдруг так загрустил, прямо язык не поворачивается, хочу начать и не могу. Мне почему-то кажется, что вы обязательно засмеетесь от ерундовости повода, ну, или, по крайней мере, улыбнетесь. По доброму улыбнетесь, и не желая меня никак задеть, а я все-таки боюсь, что меня это заденет. Потому что для меня это очень серьезно, потому что мне сейчас 44, и не сегодня-завтра будет уже 45, и уже полтинник не за горами, и какой же я, нафиг, мальчик, скажете вы, но вся правда-правдинская как раз в том-то и заключается, что прямо сейчас я и есть тот самый маленький мальчик, который уже почти весь седой, но который изо всех своих сил не желает признавать это.

Я не дурак, и я понимаю, что моя грусть не от того, что Федерер вчера опять проиграл, сам по себе проигрыш это ерунда, это ничто, но мне сейчас просто физически больно от мысли, что он уже никогда больше не выиграет. Что у него уже ВСЕ ПОЗАДИ. Все чем он жил последние двадцать лет, все это уже в прошлом, все его победы и кубки, его триумф, всего этого уже нет, оно незаметно куда-то исчезло и никогда уже не случится.
Я вчера не спал всю ночь, финал должен был начаться в 11 вечера, но из-за дождя его перенесли на час ночи, в итоге начали в два, и сама игра потом продолжалась чуть ли не до шести часов утра, когда, собственно, ложиться спать уже было поздно, и нужно было уже везти дочь в школу. И все это время, пока переносили начало матча, а потом и на протяжении всей игры, я с трепетом и надеждой ждал, что он, мой кумир и бог, что он-то уж точно сможет как-то переиграть жизнь и расхуячить своей ракеткой ко всем чертям этот поганейший сценарий, когда в твоей жизни что-то может навсегда оказаться позади тебя, что-то самое важное, то, что ты прямо сейчас так любишь и без чего не можешь жить.

У вас есть кумир? Это хорошо, если есть. А теперь представьте, что он, ваш кумир, уже никогда больше не напишет ни одной своей книги или картины. И что больше не выйдет ни одного его фильма. Просто представьте себе это. Представьте, что он умер. Ваш кумир. Тот, кого вы так любите. Представьте, что его вдруг не стало, и что это навсегда.

Я порой смотрю на себя в зеркало, и не совсем понимаю, кого именно я вижу, себя нынешнего или кого-то еще. Словно напротив меня не зеркало, а окно нашей квартиры в Красногорске, вечер, и там с той стороны окна стою я десятилетний, и, упершись лбом в стекло, смотрю на лужи и на этот непрекращающийся дождь, и все чего-то жду.
Почему я не замечаю свои морщины? Почему я не вижу своей седины? И почему я вижу одни только свои глаза? И почему, если улыбнуться, то мне и вовсе кажется, что я все тот же чудик, который когда-то воровал яблоки и любил играть в казаков-разбойников, и которому во что бы то ни стало нужно было быть во всем первым, особенно в спорте. И у него это хорошо получалось.

Но ведь я понимаю, что я старею, пока не душой, слава те господи, душа у меня еще вполне себе распиздяйская, но телом. И каждая пробежка на какие-то там несчастные 10 километров оборачивается теперь для меня поскрипыванием поясницы и желанием засунуть свои ноги по самые колени в какой-нибудь чудодейственный раствор из дымящейся мази, той самой, которой Гелла натирала колено Воланду.

И я не хочу больше болеть. И не хочу больше никакой немощи. И стареть я тоже не хочу. Я хочу всегда играть в теннис и никогда-никогда не стареть. И я, похоже, всерьез намерен, оскалившись, зубами мертвой хваткой держаться за жизнь.

Жена, ты ведь помнишь, что я тебе сказал пару лет назад? Ты обязана это помнить, потому что, если ты это забудешь, это будет самое страшное предательство, которое только было у меня в жизни.
Если, не дай бог, произойдет самое ужасное, и я вдруг стану как овощ, знай, что ЭТО НЕ ТАК. Даже если я буду лежать день за днем, месяц за месяцем, год за годом не шевелясь, все равно, помни, ЭТО НЕ ТАК. Я все равно буду пытаться из последних сил карабкаться вверх и искать способ, чтобы ну хоть как-то, ну хотя бы еле заметным подрагиванием мизинца правой руки, но обязательно отстукать тебе, словно моряки с Курска, что я все еще жив и люблю тебя.
И еще, чтобы ты передавала от меня весточку нашим детям и Польке и Санчесу. Потому что других почтальонов, кроме тебя, в этом случае у меня уже точно не будет.

36
249