Вячеслав Вето
практикующий психолог

День рождения

Отец позвонил поздравить меня уже вечером, как раз в тот момент, когда я подъезжал к Горе, освещенной со всех сторон прожекторами, и похожей от этого на огромный белый бумажный плафон, светящийся изнутри, по которому медленно вверх-вниз двигались крохотные и едва различимые фигурки людей.

Я был невероятно счастлив в тот день.
Уже дня три как я оклемался после второй химии, и впереди у меня были целые десять дней, которые я хотел прожить на полную катушку, сжигая от счастья по миллиону нервных клеток в секунду.
Погода была чудесная, легкий морозец и ни капельки ветра, ну, то есть как раз то, что нужно для сноуборда.

Увидев звонок отца, я остановился рядом с каким-то вымершим на зиму дачным поселком, и снял трубку.

"Привет (без восклицательного знака), поздравляю тебя, сын (маленькая пауза), ну, давай, всё, в субботу увидимся, подарок тебе с матерью передадим. Пока (опять без восклицательного знака)."

Настроение мое как-то сразу упало, и стало тоскливо и одиноко.

Лучше бы он мне совсем не звонил.
Ну, на кой фиг, спрашивается, ты мне звонишь, если ты делаешь это без радости и при этом еще и ничего не желаешь? Что это за поздравление такое? Хоть бы здоровья мне пожелал (ха-ха), и то бы ладно.

Блин, и так всегда. Мало того, что он вообще практически ни с кем ни о чем не разговаривает, так еще и в день рождения напрячься не может. Ну, что тут такого сложного, спрашивается, убрать на несколько минут свою всегдашнюю, а-ля генеральскую, серьезность, открыть словарь Даля, найти там пару теплых слов, выучить их наизусть и затем сказать их не как будто ты на каком-нибудь сраном совещании, а просто и по-человечески?
Нет, ну, имею я на это право в конце-то концов или нет? В свой-то день рождения? Отец он мне или кто? Рак у меня, в самом деле, или какая-нибудь там никчемная простудка?

Если вы когда-нибудь болели раком (уж извините, другой метафоры подобрать не смог), то вам должно быть знакомо это невероятное чувство, как будто у вас все козыри на руках: делай, что хочешь, и ни о чем не парься, теперь тебе все можно! И с какой бы масти не зашел твой противник, с треф ли, с пик, ты ему всегда можешь спокойненько так кинуть в ответ: а мне пофиг, а у меня рак! И крыть ему все равно будет уже нечем, пусть даже у него язва, геморрой и близорукость!
Мой-то козырь все равно козырнее!

В те дни я себя чувствовал, словно у меня были полные карманы таких козырей. И ни до, ни после я уже никогда в своей жизни не был так смел, как тогда. И я сказал себе: а вот я ему сейчас позвоню и скажу, чего мне от него нужно, помимо того конвертика, который они мне приготовили в подарок.

Пап, привет еще раз, не отвлекаю? Вот и отлично! Нет, ничего у меня не случилось, не пугайся.
Подойди, пожалуйста, к своему рабочему столу. Зачем? Сейчас узнаешь…
Подошел? Замечательно! А теперь бери листок, ручку и записывай, как меня надо поздравлять с днем рождения. Взял? Очень хорошо, тогда записывай:

“Дорогой мой сыночек, хороший мой и замечательный, поздравляю тебя с днем рождения…
Успеваешь? Ок, тогда я продолжаю: поздравляю, значит, тебя с днем рождения, я тебя очень люблю, ты у меня самый лучший, самый замечательный, я тобой очень горжусь…

(А что, подумал я, раз уж пошла такая пьянка, почему бы мне хоть раз в жизни не услышать, что мой отец мною гордится?)

Успеваешь? Ага, хорошо: я тебе желаю, чтобы у тебя все было хорошо, и в семье и в работе, и детки твои, мои, значит, внуки, чтобы не болели и тебя слушались! Еще раз хочу тебе сказать, что я тебя очень люблю и очень тобой горжусь! Целую, крепко тебя обнимаю, мой хороший, и до встречи в субботу!"

Записал? Ок! Я сейчас положу трубку, и сделаю вид, что ты мне еще сегодня не звонил и не поздравлял. Минут через 10 набери меня, пожалуйста, и поздравь так, как нужно.
Все, жду твоего звонка!”

И вешаю трубку.

Первой моей мыслью, не скрою, было стоять по стойке смирно вот прямо здесь, рядом с этим заснувшим, словно медведь на зиму, поселком, и ждать, и ни в коем случае никуда больше уже не двигаться, чтобы ни в коем случае не прозевать его звонок. Но потом я подумал, какого черта? Позвонит, голубчик, никуда не денется! Я теперь знаю, что он знает, что я знаю! И я вдруг ни с того ни с сего почувствовал какое-то странное облегчение и радость, словно он УЖЕ мне позвонил и уже все сказал. Как будто мне было уже достаточно того, что он меня до конца выслушал и все записал, и не назвал все это ерундой.

Ладно, поехали, сколько сейчас? 18.35. Как раз, пока доеду, у него там будет время отдышаться, худо-бедно выучить текст, набраться смелости и позвонить. Если он, конечно, позвонит. А интересно, все-таки, сдрейфит или нет? 10 к одному, что сдрейфит! Ладно, посмотрим.

И я не торопясь поехал дальше, изо всех сил борясь с соблазном всякую секунду смотреть на телефон и ждать и надеяться, и надеяться и ждать. Я даже включил радио погромче и, не оборачиваясь, закинул телефон на заднее сиденье. Но звук у телефона отключать не стал.

Он позвонил минут через 20 и в самый неподходящий момент, когда я шел с парковки с огромной сумкой через плечо, ботинками в одной руке и со сноубордом в другой.
Я услышал его рингтон и аж привзвизгнул от неожиданности!
И просиял словно еще один плафончик…

Я из последних сил выдержал 7 или 8 гудков, испытывая и его и самого себя на прочность, и уже хотел было и вовсе устроить ему кузькину мать, и совсем не взять трубку, пусть мол перезванивает, не развалится, но все-таки не выдержал, сделал глубокий вдох, выдохнул для успокоения, и чтобы сердце чего доброго не выпрыгнуло из меня и не укатилось по склону горы куда-нибудь вниз к чертовой матери, я снял трубку и медленно и словно в удивлении (чего, мол, звонишь?) сказал: “Алё, пап, привет!”

И я услышал от своего отца нечто никогда мною доселе от него неслыханное и почти неземное:

“Здравствуй, сыночек, звоню поздравить тебя с днем рождения! Дорогой мой сыночек, хороший мой и замечательный, я тебя очень люблю, ты у меня самый лучший…”

Я разрыдался уже на второй строчке, зажав рукой микрофон, и так и рыдал все то время, пока он говорил.

Я больше ничего не помню про эти две-три минуты, как потом оказалось, единственные в моей жизни. Я только помню как я реву, и как он говорит эти незнакомые мне доселе слова, и мое удивление от того, что я их все-таки слышу.

Когда он закончил, я довольно долго не мог ему ничего ответить, вытирая от слез свое лицо, руки, телефон, ботинки, сноуборд, и все еще продолжая всхлипывать, а он терпеливо ждал, офигевший, видать, от всего произошедшего ничуть не меньше меня.

Сил о чем-либо еще разговаривать уже попросту не было, и я ему тихо сказал: спасибо тебе, пап!
И мы одновременно положили наши трубки.

40
346